Газета выходит с октября 1917 года Friday 22 ноября 2019

Василий БАРХАТОВ: Работать в театре — все равно что прыгать по крышам

Скоро петербуржцы увидят новую работу молодого режиссера — «Коварство и любовь» по Шиллеру.

 

Скоро петербуржцы увидят новую работу молодого режиссера — «Коварство и любовь» по Шиллеру.  Постановщик встретился с журналистами в Балтийской медиа-группе и рассказал о творчестве и о себе 

28-летний режиссер Василий Бархатов пронесся по нашему культурному небосклону как светловолосый метеор: с 2006 года — шесть постановок в Мариинском театре, работа с Валерием Гергиевым, «Шербурские зонтики», постановка «Летучей мыши» в Большом, передачи на телевидении. И все это — молниеносно, но в то же время — с каким-то пристальнейшим вниманием и вдумчивостью.  

 

 

В марте Василий поставил на сцене Мариинского «Мертвые души», в Театре «Приют комедианта» готовится его постановка шиллеровского «Коварства и любви» (премьера будет 24 июня). Вообще-то собирались ставить «Портрет Дориана Грея» по Уайльду — но Василий признался директору и художественному руководителю театра Виктору Минкову, что не понимает эту вещь до конца. А значит — и ставить не стоит. «Это будет, конечно, бюро красивых режиссерских находок — но в то же время окажется просто безделушкой». И отказался делать, а вместо этого предложил Шиллера. Кажется, такому подходу стоит поучиться многим из режиссеров.

Кроме того, к выходу на экран готовится первая картина Василия «Атомный Иван» — «позитивный фильм с музыкой Сергея Шнурова, не мейнстрим, но и не жесточайший арт-хаус», по признанию режиссера.  

 

Театр — не баня, в него по субботам не ходят

— Василий, как  вы  заинтересовались театром? С детства?

— То, на что у нас в школе странные женщины распространяли билеты, — было довольно ужасно. Эти спектакли, на которые нормальные люди не ходят, испортили вкус и отбили желание ходить в театр множеству детей. А все из-за того, что есть возможность на каникулах забивать театры школьниками. Спасибо моим родителям: все, на что они меня водили, — было здорово. Это был классический театр: «Чайка», «Борис Годунов» и все, что положено. Я вообще-то был дворовым ребенком — имел честь расти в двух самых неспокойных районах Москвы: Строгино и Выхино. Те, кто знает, — поймут. Мы играли в войнушку камнями, прыгали с одной двенадцатиэтажки на другую. Иногда я перед сном это все вспоминаю. А родители дали мне хорошее воспитание: я рано начал читать, писать и всячески развиваться. Папа, журналист, писатель, какое-то время возглавлял журнал «Советская литература». Мама тоже окончила журфак, работала в газете «Книжное обозрение».

— То есть вы выросли на хорошем театре. А что же, помимо нестареющей классики — есть ли шанс, что в России театр улучшится? Или все довольно печально?

— Я не хочу сказать, что в России все плохо! У нас есть замечательные драматические театры — на любой вкус. Не стану перечислять, потому что боюсь забыть кого-нибудь очевидно замечательного. А то пропущу человека, выйду отсюда — и он мне как позвонит... 

И музыкальный театр тоже живет, изменяется. Постоянно происходит множество интересных вещей. Просто надо подходить к этому очень разборчиво. Нельзя ходить в театр каждую неделю по субботам — как в баню. Если вдуматься, театр и баня — несколько разные штуки. 

Бегу за кулисы и пытаюсь все исправить

— И вы, наверное, захотели внести свою лепту в эти интересные вещи...

— После школы идти по стопам родителей и поступать на журфак не хотелось: фамилия моя примелькалась, преподаватели-то одни и те же. И на музыкальную режиссуру я попал достаточно спонтанно. Хотя вообще в театральный люди обычно идут уже с определившимися желаниями и планами. Со второго курса я уже знал, чего хотел, и добивался этого.

Года четыре назад я поставил музыкальный спектакль в оперном театре Ростова-на-Дону. Главный режиссер этого театра, сотрудничавшая с Мариинкой, и порекомендовала меня Валерию Гергиеву. 

Ему тогда нужен был молодой режиссер для постановки «Москва. Черемушки» в честь юбилея Шостаковича. Я был нелеп и комичен, по делу ничего ему сказать не смог. Но почему-то — не могу представить, почему, — Валерий Абисалович предложил: «Давайте попробуйте, посмотрим, что получится». Так я попал в Мариинский театр. Через полтора месяца была премьера. Потом спектакль повезли в Лондон. А через несколько месяцев поступило следующее предложение.  

— Где находится Василий Бархатов во время премьеры? На последнем ряду в зрительном зале? Или среди актеров за кулисами?

— Стою в зале у задней двери. Если я вижу или чувствую, что что-то пошло не так, наши замечательные капельдинеры всегда готовы отпереть для меня дверь — иначе я просто вынесу ее плечом. Бегу за кулисы и пытаюсь все исправить.

А сидеть я на своих спектаклях в зале не люблю, тем более выходить на сцену, отвешивать поклоны. Было, правда, невероятное ощущение, когда в 22 года я стоял за руку с маэстро Гергиевым на сцене Английской национальной оперы и нам аплодировал полный зал иностранных людей. Это настолько здорово, что даже и говорить об этом неприлично. Да и сейчас стоять на сцене с Родионом Щедриным или с Гергиевым — это нечто особенное.

Артистов надо все время тормошить

— Вам интереснее общаться с людьми старшего поколения? Или все же есть какие-то точки пересечения с молодежью? 

— Ну, скажем, в андерграундной музыке я разбираюсь лучше, чем можно представить. Сегодня я могу быть на концерте Лондонского симфонического оркестра — а завтра сорваться на концерт группы «Мьюз» или на Ника Кейва. 

Но в искусстве мне интереснее работать со взрослыми людьми. Я работаю с художником Зиновием Марголиным потому, что мне с ним интересно, и в то же время я смогу его заразить своей идеей, чтобы сделать так, как мне надо.  

Гораздо проще явиться к студентам-первокурсникам и сказать: «Мы сделаем такой спектакль! Все будут голые ходить по белой комнате!» И они закричат: «Да, давай!» Если я предложу то же самое Зорику — он скажет: «Ты что, спятил, что ли?»  

С актерами то же самое. Иногда находишь соратника в человеке за 40, который тебе с удовольствием сделает любого фрика. И есть молодые люди, которые могут выдать только «Калину красную». Я ничего не имею против Шукшина, он гений — но это немного другое... Такое ощущение, что некоторым молодым людям, моложе меня, пересадили в черепную коробку мозг советского деятеля... 

— А вообще как получается уживаться с актерами в театре? Не бывает ли напряжения? 

— Театр — непростая организация. Далеко не все там любят друг друга. Бывают и доносы, и предательства, и попытки подсидеть. Всегда есть кто-то, кто к тебе относится недоверчиво. Но в 22 года вообще сложно вызвать в ком-то доверие. Меня спасло только то, что я об этом не думал. Вот так же со мной ничего не случилось, когда я прыгал по крышам в Строгино. Наверное, это работал юношеский максимализм. 

Конечно, сложно говорить с людьми, которые тебя не хотят слушать. Если взрослый человек может красиво закатить глаза и скомандовать перерыв, когда он не знает, что делать с актерами, то у меня такой возможности нет. Каждую секунду надо их тормошить. Если они ни на секунду не замирают — то и не успевают подумать: «А режиссер-то не знает, что делать». 

Шнуров превзошел Беллини

— Как вышло, что на главную роль в спектакле «Бенвенуто Челлини» вы пригласили солиста группы «Ленинград» Сергея Шнурова?

— По-моему, Сергей Владимирович очень похож на Челлини — и по характеру, и по поведению. Шнурову даже не пришлось ничего играть. Понимаете, он такой человек, который вам сперва процитирует Юнга, потом даст в нос, создаст какое-то великое произведение, а потом сразу же — что-то на потребу публике. Вот этим же всю жизнь занимался Бенвенуто Челлини. Интереснейший был человек. Художник, скульптор, ювелир. Сонеты писал. Правда, довольно скверные, тут Шнуров его безусловно превзошел. 

 

Беседовал Федор ДУБШАН Фото Натальи ЧАЙКИ
↑ Наверх