Чем поразить мы можем шведа

Я так много и с такой гордостью рассказывал шведам о величии русской культуры, что мои друзья уговорили меня отвезти их в Санкт-Петербург. Я вез их в свою стихию, в свой город. Я был счастлив. Меня буквально раздувало от гордости, когда я показывал им эрмитажных импрессионистов.

Я так много и с такой гордостью рассказывал шведам о величии русской культуры, что мои друзья уговорили меня отвезти их в Санкт-Петербург.

В моей группе было несколько врачей, два писателя, два журналиста, профессор университета, фотохудожник, две дамы-пенсионерки, бывший морской офицер с женой, учитель и пятеро представителей университетской молодежи.

Я вез их в свою стихию, в свой город. Я был счастлив.

И маршрут продумал не во всем традиционный. Кое-что мы должны были увидеть и услышать с помощью моих друзей: побывать в мастерских художников, зайти с черного хода в один из театров, побывать в гостях у некоторых интересных петербуржцев.

Специально для нас в небольшом зале с приличным роялем несколько музыкантов устроили изысканнейший концерт.

Меня буквально раздувало от гордости, когда я показывал им эрмитажных импрессионистов.

— Откуда столько?

— А просто, пока Франция разбиралась, достойные ли они художники, русские со своим чутьем скупили у них под носом эти
сказочные работы.

— А какой Рембрандт! Лучший! Самые глубокие работы.

— Такой был вкус у покупателей.

Но еще большее потрясение испытали гости в Русском музее. Было очень приятно услышать от них, что здесь они нашли столько глубины и новизны, это трудно себе представить. Мы сделали совместный вывод о том, что мир весьма несправедлив в отношении работ гениальных русских художников XIX века.

И конечно же, впечатления от встреч с людьми: артистами, художниками, искусствоведами. Сколько темперамента в этих русских, когда они рассказывают о своей культуре, о своем городе!

Я был на седьмом небе от счастья! Все, что я говорил о величии русской культуры, подтвердилось! Ни в чем не преувеличил.Так бы поездка и закончилось… полным триумфом. Если бы не один эпизод.

Однажды, когда мы решили пройти пешком весь Невский проспект (от Адмиралтейства и до самой Александро-Невской лавры), в районе Аничкова моста я заметил, что шведы о чем-то шушукаются. Я попытался донести до них смысл русской шутки «шептунов на мороз». Но они явно не спешили делиться со мной чем-то очень секретным.

Наконец морской офицер осмелился:

— Михаил! Уже несколько дней мы прислушиваемся к разговорам, я, как ты знаешь, когда-то изучал русский язык. Кое-что забыл, но все же… Что это за слова, которые все постоянно произносят? Мы перерыли словари, но этих слов не нашли.

— Что за слова? Давайте я переведу.

И они показали мне бумагу, на которой со шведской скрупулезностью были выписаны эти слова. Мало того, произнесли их вслух практически без акцента.

Мне стало не по себе. Что делать? Врать? Не стоит — они все равно узнают. Спросят у какого-нибудь русского в Швеции.

И я, глядя им прямо в глаза, твердым голосом гида сообщил, что вот ЭТО слово обозначает мужской орган размножения, а ЭТО — женский. ЭТА фраза означает желание вступить в интимный контакт с матерью собеседника. А ЭТО — разные направления, по которым приглашают отправиться собеседника. А это — грубое обозначение женщины легкого поведения. Мои шведы остолбенели.

— Михаил… а как же… великая… русская… культура…

И в этот момент у меня началась тихая истерика. Я отвел их в сторону от людей, которые, как назло, громче и, как мне показалось, чаще, чем обычно, продолжали отправлять друг друга по всем направлениям, и прохрипел:

— А если бы вас так?! Сначала 17-й год, потом — Гражданская война, потом коллективизация, потом ГУЛАГ, потом 41-й — 45-й, потом опять ГУЛАГ… Что бы от вас осталось после такой селекции? А про цензуру вы слышали? А крепостными вы были?

Ни от кого бы ничего не осталось! Ни один народ этого бы не выдержал.

А мы вам в этом веке и Шостаковича, и Прокофьева, и Булгакова, и Пастернака, и Ахматову…

Шведы люди чуткие.

Вы бы слышали, КАК они меня успокаивали. И Серовым, и Врубелем, и Куинджи, и Кустодиевым. И Эрмитажем, и Русским музеем. И Шостаковичем.

Мне было больно. А вам, мои дорогие?

Пятница с Михаилом Казиником