Засада из гитары и кинжала

Сегодня — 90 лет со дня рождения Астора Пьяццоллы — человека, благодаря которому танго полюбили не только в знойной Аргентине, но и в холодной России

Сегодня — 90 лет со дня рождения Астора Пьяццоллы — человека, благодаря которому танго полюбили не только в знойной Аргентине, но и в холодной России

Откуда-то вдруг доносятся звуки «Libertango». И немедленно страна Аргентина, лежащая где-то там, в своей серебристой дали, начинает манить не только негра, но и многих из нас, оставшихся в этом запыленном, немного скучноватом и довольно-таки старом Свете. Кажется, что там, где родилась такая музыка, — и вся жизнь должна быть другой: сдержанно-страстной, томительной, взволнованной, плавной, как движения рыбки в воде. Танец танго сам по себе — как судьба, как любовь. А в «Либертанго» все это, кажется, сосредоточено еще в большей степени. Спасибо Астору Пьяццолле.
11 марта могло бы исполниться 90 лет человеку со смешной круглой морщинистой головой, с усиками, как у нашего инженера, с бандонеоном и с глазами, полными глубочайшей тоски. Эта тоска — не пассивная печаль; скорее там читается ненасытное томление по какой-то бесконечности. Человек с такими глазами в поисках утоления своей жажды способен перевернуть все вокруг. Астор Пьяццолла и перевернул весь мир латиноамериканской музыки, за что с ним бешено воевали ревнители прежнего искусства, а сейчас ему благодарен весь мир. Ведь недаром «Либертанго» — это сложение танго и либертас — свободы. Пьяццолла сочинил собственную «Марсельезу».
После того как парижане, свободные от предрассудков чопорных аргентинцев, с восторгом приняли заокеанскую новинку, танго (правда, должным образом «облагороженное» и лишенное своего эротизма) немедленно сделалось национальным достоянием. Хорхе Луис Борхес (будущий друг Пьяццоллы) писал в стихотворении «Танго»:
Свежо в аккордах все, что обветшало:Двор и беседка в листьях винограда.(За каждой настороженной оградой —Засада из гитары и кинжала). И тут вдруг является Пьяццолла — воспитанник не родной Аргентины, но нью-йоркского Ист-Сайда. Он внедряет в танго элементы джазовых гармоний, полифонию, а главное — возвращает его на землю, стирает с него ненужный лоск, возвращает ему и чувственность, и драматизм... На свет рождается новое танго (tango nuevo) — такое довольно вызывающее имя было дано стилю. Пьяццолла с гордостью говорил о «великом преобразовании танго», о том, что готов «устроить общенациональный скандал» и «покончить со всеми музыкальными традициями, господствующими в Аргентине». Противники негодовали: музыкантам оркестра Пьяццоллы угрожали расправой, затевали с ними драки. В прессе как-то проскочило сообщение, что музыкантов облили бензином и едва не подожгли. Сам Астор жаловался: «В Аргентине можно сменить сотню президентов, поменять одну религию на другую, но танго — вещь неприкосновенная». Только в последние пару десятков лет Аргентина сменила гнев на такую же безудержную любовь, гордится и зовет теперь танго Пьяццоллы — истинным танго.
Конечно, ему дорого дались эти попытки: Астор порывался то перейти в стан классических композиторов (от чего его, к счастью, уберегли), то вообще бросить к черту всю эту музыку и заняться ресторанным бизнесом. Сейчас нам ясно, что Пьяццолла не мог убежать от музыки — да и она не могла уйти от него, очевидно завороженная глубиной его глаз.

— Музыка больше, чем женщина, — как-то сказал Пьяццолла. — Потому что с женщиной можно развестись, а с музыкой — нет. Женившись на ней однажды, вы уйдете с ней в могилу.

Он ошибся: его музыка уж точно не ушла в могилу. А значит, и сам Астор Пьяццолла не мог умереть.

Матвей ПИРОГОВ